Неточные совпадения
Штольц был немец только вполовину, по отцу: мать его была
русская; веру он исповедовал православную; природная
речь его была
русская: он учился ей у матери и из книг, в университетской аудитории и в играх с деревенскими мальчишками, в толках с их отцами и на московских базарах. Немецкий же язык он наследовал от отца да из книг.
«Уж не немка ли здесь хозяйка?» — пришло ему на мысль; но хозяйкой оказалась
русская, женщина лет пятидесяти, опрятно одетая, с благообразным умным лицом и степенною
речью.
Стал он им
речь держать: «Я-де
русский, говорит, и вы
русские; я
русское все люблю…
русская, дескать, у меня душа, и кровь тоже
русская…» Да вдруг как скомандует: «А ну, детки, спойте-ка
русскую, народственную песню!» У мужиков поджилки затряслись; вовсе одурели.
Толкуя с Хорем, я в первый раз услышал простую, умную
речь русского мужика.
Лютов, крепко потирая руки, усмехался, а Клим подумал, что чаще всего, да почти и всегда, ему приходится слышать хорошие мысли из уст неприятных людей. Ему понравились крики Лютова о необходимости свободы, ему казалось верным указание Туробоева на
русское неуменье владеть мыслью. Задумавшись, он не дослышал чего-то в
речи Туробоева и был вспугнут криком Лютова...
Должно быть, потому, что он говорил долго, у
русского народа не хватило терпения слушать, тысячеустое ура заглушило зычную
речь, оратор повернулся к великому народу спиной и красным затылком.
— Но нигде в мире вопрос этот не ставится с такою остротой, как у нас, в России, потому что у нас есть категория людей, которых не мог создать даже высококультурный Запад, — я говорю именно о
русской интеллигенции, о людях, чья участь — тюрьма, ссылка, каторга, пытки, виселица, — не спеша говорил этот человек, и в тоне его
речи Клим всегда чувствовал нечто странное, как будто оратор не пытался убедить, а безнадежно уговаривал.
Его особенно удивляла легкость движений толстяка, легкость его
речи. Он даже попытался вспомнить: изображен в
русской литературе такой жизнерадостный и комический тип? А Бердников, как-то особенно искусно смазывая редиску маслом, поглощая ее, помахивая пред лицом салфеткой, распевал тонким голоском...
А почти все они обычно начинали
речи свои словами: «Мы, демократы… Мы,
русская демократия…»
Старый полинялый мундир напоминал воина времен Анны Иоанновны, [Анна Иоанновна (1693–1740) —
русская царица.] а в его
речи сильно отзывался немецкий выговор.
И изрек Боян, чем кончить
речьПеснотворцу князя Святослава:
«Тяжко, братья, голове без плеч,
Горько телу, коль оно безглаво».
Мрак стоит над
Русскою землей:
Горько ей без Игоря одной.
Русский священник в Лондоне посетил нас перед отходом из Портсмута и после обедни сказал
речь, в которой остерегал от этих страхов. Он исчислил опасности, какие можем мы встретить на море, — и, напугав сначала порядком, заключил тем, что «и жизнь на берегу кишит страхами, опасностями, огорчениями и бедами, — следовательно, мы меняем только одни беды и страхи на другие».
Еще до Карпатских гор услышишь
русскую молвь, и за горами еще кой-где отзовется как будто родное слово; а там уже и вера не та, и
речь не та.
Здесь
речь Ипполита Кирилловича была прервана рукоплесканиями. Либерализм изображения
русской тройки понравился. Правда, сорвалось лишь два-три клака, так что председатель не нашел даже нужным обратиться к публике с угрозою «очистить залу» и лишь строго поглядел в сторону клакеров. Но Ипполит Кириллович был ободрен: никогда-то ему до сих пор не аплодировали! Человека столько лет не хотели слушать, и вдруг возможность на всю Россию высказаться!
Но лишь коснется
речь самой жизни, являются на сцену лица, события, заговорят в истории, в поэме или романе, греки, римляне, германцы,
русские — но живые лица, — у Райского ухо невольно открывается: он весь тут и видит этих людей, эту жизнь.
Речь его была чистая, правильная, нековерканная, слова свои он часто пересыпал
русскими пословицами.
Самое появление кружков, о которых идет
речь, было естественным ответом на глубокую внутреннюю потребность тогдашней
русской жизни.
Это была борьба за личность, и это очень
русская проблема, которая с такой остротой была выражена в письме Белинского к Боткину, о чем
речь будет в следующей главе.
Дарвинизм, который на Западе был биологической гипотезой, у
русской интеллигенции приобретает догматический характер, как будто
речь шла о спасении для вечной жизни.
Революционная тактика Нечаева, допускавшая самые аморальные средства, оттолкнула большую часть
русских революционеров народнического направления, она испугала даже Бакунина, об анархизме которого
речь будет в другой главе.
Основной идеей христианства он считал идею Богочеловечества, о чем
речь будет, когда буду говорить о
русской религиозной философии.
Поэтому Достоевский говорит в
речи о Пушкине, что
русский человек — всечеловек, что в нем есть универсальная отзывчивость.
Тут идет
речь о том, что Маука есть главное местопребывание компании, получившей от
русского правительства право в течение 10 лет собирать морские водоросли, и что население его состоит из 3 европейцев, 7
русских солдат и 700 рабочих — корейцев, айно и китайцев.
И дело говорил он, на пользу
речь вел. И в больших городах и на ярманках так у нас повелось, что чуть не на каждом шагу нестерпимо гудят захожие немцы в свои волынки, наигрывают на шарманках итальянцы, бренчат на цимбалах жиды, но раздайся громко
русская песня — в кутузку певцов.
Из Закона Божия — Ветхий завет до «царей» и знание главнейших молитв; из
русского языка — правильно читать и писать и элементарные понятия о частях
речи; из арифметики — первые четыре правила.
Собирает он казачий круг, говорит казакам такую
речь: «Так и так, атаманы-молодцы, так и так, братцы-товарищи: пали до меня слухи, что за морем у персиянов много тысячей крещеного народу живет в полону в тяжелой работе, в великой нужде и горькой неволе; надо бы нам, братцы, не полениться, за море съездить потрудиться, их, сердечных, из той неволи выручить!» Есаулы-молодцы и все казаки в один голос гаркнули: «Веди нас, батька, в бусурманское царство
русский полон выручать!..» Стенька Разин рад тому радешенек, сам первым делом к колдуну.
Не помню, чтобы в том, что он говорил тогда о России и
русской журналистике, слышались очень злобные, личные ноты или прорывались резкие выражения. Нет, этого не было! Но чувствовалось все-таки, что у него есть счетыи с публикой, и с критикой, и с некоторыми собратами, например, с Достоевским, который как раз после «Дыма» явился к нему с гневными
речами и потом печатно «отделал» его.
Опять — несколько шагов назад, но тот эмигрант, о котором сейчас пойдет
речь, соединяет в своем лице несколько полос моей жизни и столько же периодов
русского литературного и общественного движения. Он так и умер эмигрантом, хотя никогда не был ни опасным бунтарем, ни вожаком партии, ни ярым проповедником «разрывных» идей или издателем журнала с громкой репутацией.
Госпожа Дюма была уже дама сильно на возрасте, с рыжеватой шевелюрой, худощавая, не очень здорового вида, с тоном светской
русской барыни, прошедшей"высшую школу"за границей. Во французском акценте чувствовалась московская барыня, да и в более медленном темпе
речи.
Катков тогда смотрел еще совсем не старым мужчиной с лицом благообразного типа, красивыми глазами, тихими манерами и спокойной
речью глуховатого голоса. Он похож был на профессора гораздо больше, чем на профессионального журналиста. Разговорчивостью и он не отличался. За столом что-то говорили об Англии, и сразу чувствовалось, что это — главный конек у этих англоманов и тогда самой чистой водылибералов
русской журналистики.
Из тогдашних
русских немного моложе его был один, у кого я находил всего больше если не физического сходства с ним, то близости всего душевного склада, манеры говорить и держать себя в обществе: это было у К.Д.Кавелина, также москвича почти той же эпохи, впоследствии близкого приятеля эмигранта Герцена. Особенно это сказывалось в
речи, в переливах голоса, в живости манер и в этом чисто московском говоре, какой был у людей того времени. Они легко могли сойти за родных даже и по наружности.
Гагин, наконец, решил, что он «сегодня не в ударе», лег рядом со мною, и уж тут свободно потекли молодые наши
речи, то горячие, то задумчивые, то восторженные, но почти всегда неясные
речи, в которых так охотно разливается
русский человек.
Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, это — убеждение в невозможности взять Севастополь и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу
русского народа, — и эту невозможность видели вы не в этом множестве траверсов, брустверов, хитро сплетенных траншей, мин и орудий, одних на других, из которых вы ничего не поняли, но видели ее в глазах,
речах, приемах, в том, что называется духом защитников Севастополя.
А вот в кружке французских офицеров, наш молодой кавалерийской офицер так и рассыпается французским парикмахерским жаргоном.
Речь идет о каком-то comte Sazonoff, que j’ai beaucoup connu, m-r, [графе Сазонове, которого я хорошо знал, сударь,] — говорит французский офицер с одним эполетом: — c’est un de ces vrais comtes russes, comme nous les aimons. [Это один из настоящих
русских графов, из тех, которых мы любим.]
Старик Райнер все слушал молча, положив на руки свою серебристую голову. Кончилась огненная, живая
речь, приправленная всеми едкими остротами красивого и горячего ума. Рассказчик сел в сильном волнении и опустил голову. Старый Райнер все не сводил с него глаз, и оба они долго молчали. Из-за гор показался серый утренний свет и стал наполнять незатейливый кабинет Райнера, а собеседники всё сидели молча и далеко носились своими думами. Наконец Райнер приподнялся, вздохнул и сказал ломаным
русским языком...
Розанов еще поддержал общий разговор, и у Соловейчика еще два раза вырвалось польское со?
Русская же
речь его была преисполнена полонизмов.
А
русский? этот еще добросовестнее немца делал свое дело. Он почти со слезами уверял Юлию, что существительное имя или глагол есть такая часть
речи, а предлог вот такая-то, и наконец достиг, что она поверила ему и выучила наизусть определения всех частей
речи. Она могла даже разом исчислить все предлоги, союзы, наречия, и когда учитель важно вопрошал: «А какие суть междометия страха или удивления?» — она вдруг, не переводя духу, проговаривала: «ах, ох, эх, увы, о, а, ну, эге!» И наставник был в восторге.
— Дослушайте, пожалуйста, и дайте договорить, а там уж и делайте ваши замечания, — произнес он досадливым голосом и продолжал прежнюю свою
речь: — иначе и не разумел, но… (и Марфин при этом поднял свой указательный палец) все-таки желательно, чтоб в России не было ни масонов, ни энциклопедистов, а были бы только истинно-русские люди, истинно-православные, любили бы свое отечество и оставались бы верноподданными.
В конце концов восторженные, огненные
речи друга возымели свое действие на Николая Павловича; в нем проснулся тот
русский богатырь-солдат, который скрыт под тонким мундиром всякого честного офицера, и он с воодушевлением стал рисовать Андрею Павловичу картины их будущей бивачной жизни, заранее предвкушая сладость несомненной победы над «общеевропейским врагом», «палачом свободы», «насадителем военной тирании» Наполеоном, этим воплощенным зверем Апокалипсиса.
— Я тоже совсем не знаю
русского народа и… вовсе нет времени изучать! — отрезал опять инженер и опять круто повернулся на диване. Степан Трофимович осекся на половине
речи.
Но — чудное дело! превратившись в англомана, Иван Петрович стал в то же время патриотом, по крайней мере он называл себя патриотом, хотя Россию знал плохо, не придерживался ни одной
русской привычки и по-русски изъяснялся странно: в обыкновенной беседе
речь его, неповоротливая и вялая, вся пестрела галлицизмами; но чуть разговор касался предметов важных, у Ивана Петровича тотчас являлись выражения вроде: «оказать новые опыты самоусердия», «сие не согласуется с самою натурою обстоятельства» и т.д. Иван Петрович привез с собою несколько рукописных планов, касавшихся до устройства и улучшения государства; он очень был недоволен всем, что видел, — отсутствие системы в особенности возбуждало его желчь.
Речь шла о положении женщины в
русском обществе.
После посещения Корелы весьма естественно, что
речь зашла об этом бедном, хотя и чрезвычайно старом
русском поселке, грустнее которого трудно что-нибудь выдумать.
Те же прямые, широкие улицы, те же здания казенноказарменного характера, те же стоячие воротники, те же немецкие вывески и та же немецкая
речь и паспортная строгость, одним словом, многое и многое напоминающее, что человек уже находится в преддверии
русской столицы.
Санин разговаривал много, по-вчерашнему, но не о России и не о
русской жизни. Желая угодить своему молодому другу, которого тотчас после завтрака услали к г-ну Клюберу — практиковаться в бухгалтерии, — он навел
речь на сравнительные выгоды и невыгоды художества и коммерции. Он не удивился тому, что фрау Леноре держала сторону коммерции, — он это ожидал; но и Джемма разделяла ее мнение.
— А я ее совсем не люблю. Нравятся мне одни
русские песни — и то в деревне, и то весной — с пляской, знаете… Красные кумачи, поднизи, на выгоне молоденькая травка, дымком попахивает… чудесно! Но не обо мне
речь. Говорите же, рассказывайте.
Когда
речь коснулась
русской музыки, его тотчас попросили спеть какую-нибудь
русскую арию и указали на стоявшее в комнате крошечное фортепиано, с черными клавишами вместо белых и белыми вместо черных.
В 1918 году, когда России грозил хаос и анархия, в
речах своих Ленин делает нечеловеческие усилия дисциплинировать
русский народ и самих коммунистов.
Речь идет о статье «Из психологии
русской интеллигенции».)]
Володе эти слова показались и несколько ходульными, и несколько хвастливыми, и он невольно вспомнил, что и
русские солдаты переносили, и не раз, тяжкие лишения не менее геройски. Словно бы спохватившись, что говорит ненужные вещи, да еще перед юношей, адмирал оборвал свою
речь и спросил...